Информационный портал!

Проблема веры в чудеса аргументы

Круглов РАЗУМ И ВЕРА Самое первое определение, каким встретило бы мир пробудившееся в нем сознание, если бы уже имело язык — это неопределенность. Живое тело различает в мире неудобство — ему может быть жарко, холодно, больно и т. Так что самая первая задача сознания в мире — установка точек отсчета, систем координат, ориентиров. Человек первобытный эту задачу решает просто: точка отсчета — он сам, его племя. Из ствола эвкалипта Нумбакула вырубил священный столб и, прикрепив его основание к земле кровью, вскарабкался на него исчез в Небе. В странствиях ахилпы таскали его с собой, выбирая направление пути по наклону столба. Если же столб сломается — проблема веры в чудеса аргументы настоящая катастрофа, что-то вроде конца Света, возврат к Хаосу. Так вот, необходимы точки отсчета — условности, относительно которых можно будет судить обо всем проблема веры в чудеса аргументы безусловно; нужны бездоказательности, относительно которых что-то можно будет доказать, положения веры, на которые обопрется разум и осмыслит мир. Верит во что-то, чтобы понимать, сам ум. Просто знать что-либо — тоже значит верить: верить в основания верить. В этом пункте вера и разум еще неотличимы, но, на самом деле, именно через него и проходит их раскол. Но с тех пор, проблема веры в чудеса аргументы человеческий ум поднялся до идеи естественного — научился замечать причины и следствия, определяющие хотя бы часть событий без водительства сакральных сил — этот раскол дал о себе знать. Святое может продолжать воплощать собой проблема веры в чудеса аргументы, но является истинное само по проблема веры в чудеса аргументы, порядок самих вещей. От таинственного сакрального, каковым в универсуме дикаря было все, откололось в принципе объяснимое, — это сам мир поделился на божественное и естественное. Верить божественному отныне, может быть — святой долг, зато и верить естественному — только естественно; первая вера — вера в своем собственном смысле, вера вторая — разум. Вера, хоть будто бы и пользующаяся языком разума, строит свою картину мира по-своему, разум, хоть и отталкивающийся от какой-то своей веры, — по-своему. Вера, опора на сакральное Разум, опора на естественное Сакральное — самовластное, или сила, которой нет закона, и уже потому поведение всего иного должно определяться именно им. За видимым миром — его незримая рука. Будучи выше естественного, проблема веры в чудеса аргументы тем самым выше нашего разумения. Это — духи, боги, Бог. Естественное — самозаконное, такое, каким нечто бывает само по себе, без вмешательства внешних сил. Существуя вне сакрального, которое приходится лишь угадывать, предполагать, оно тем более проблема веры в чудеса аргументы вне нашего воображения; разуму остается отдавать себе проблема веры в чудеса аргументы нем отчет, постигать его. Возразят, может быть, что естественное в полной проблема веры в чудеса аргументы должно быть знакомо каждому, ведь без веры в причинно-следственный закон и шагу ступить нельзя. К примеру, стрела и в представлении дикаря должна полететь именно туда, куда он ее пускает, иначе он бы не мастерил лука. В естество первозданный человек верит лишь, грубо говоря, пока чует его непосредственно: пока пускает свою стрелу; а вот попадет стрела или не попадет ведь не каждая достигает цели, так от чего это зависит? Кто докажет, что это проблема веры в чудеса аргументы так?. Почему и — ко всякому делу надлежит приступать, помолясь, призвав высшие силы на помощь, испросив их благословения. Объективное целиком в руки не дается. Неопределенность будущего для веры — сфера сакральных сил, для разума — неучитываемость причин, случай; вера преодолевает ее апелляцией к самому сакральному, разум — готовностью предоставить, за пределами предусматриваемого, решение воле которая проблема веры в чудеса аргументы по себе знает лишь цель и потому воплощает оптимизм. Действительно, совпадение события, одного из огромного числа возможных, с его важностью именно для меня — слишком маловероятно даже по теории вероятностей. Там, где случайное событие совпадает с его особой значимостью для меня, я поневоле начинаю прикидывать вероятность такого совпадения и обнаруживаю его чудесность — вероятность ничтожную. Исходные посылки разума недоказуемы — то есть сам разум вынужден опираться на то, что вне разума и никак не на самого себя; но — на что же? Ясно, — проблема веры в чудеса аргументы сакральное. А до того, как явились теология и философия, разум опирался на сакральное уже потому, что не видел в мире, по сути, ничего другого. Незыблемая сакральная вера — и проблема веры в чудеса аргументы наша проблема веры в чудеса аргументы опоры в освоении мира. Какая бы то ни было вера перестает быть настоящей точкой опоры в нашем освоении мира, уступая место объективному и становясь тем, что в самом общем виде можно назвать точкой зрения — необходимой, но одной из многих возможных. Сакральное — стоящая за видимой неопределенностью мира тайная сила воля, власть. Проблема веры в чудеса аргументы дать такое определение религиозной веры, или причастности к святому. А воля — ведь это располагающее силой желание. Вера — преображенное желаемое, Бог — власть вожделенная. Вообще, власть и послушание идут об руку — начиная уже с акта воли: моя воля настолько и способна что-то в мире мне подчинить, насколько я способен подчиниться ей сам. Святая воля стоит не только над поведением, но и над разумом в особенности. Через нее мы должны проблема веры в чудеса аргументы то, чего знать не можем. Проблема веры в чудеса аргументы сам по себе — неопределенность, и мир для человека — неопределенность, в которую его погрузило сознание; вера — силовой способ преодоления этой неопределенности. Разумное — лежащая под видимой неопределенностью неподатливая объективность, над которой власть невозможна даже воздействовать на нее можно лишь по ее же законам. Но что знает фантом об объективности, о справедливости? Всякое кредо в состоянии войны со проблема веры в чудеса аргументы другим; что и называется — неразумие, дикость. И сколь часто убежденностью исподволь правит корысть. Разум наследует вере, как высший — объективный, истинный — способ преодоления неопределенности. Вера избавляет от неопределенности, тем и ценна. А разум, по опыту судя, — не избавляет. Начни только думать, предполагать — и простое станет сложным, проблема веры в чудеса аргументы шагу легко не ступишь. Свободный разум лишь умножает вопросы тайна — как та многоголовая гидра: на месте каждого ответа встают вопросы новые ; а человек ведь жаждет не просто ответов, не отвлеченных от его интересов истин, не теорий, а — решений. Что важно: сознание не только сталкивается с неопределенностью, но использует ее — ему прямо необходима область свободных предположений, в которой он и осуществляет выбор. В этом сам принцип его деятельности называющейся мышлением. Разум знает уже по опыту, что до конца неопределенность для него и неустранима. Выбираясь из дремучего леса, не зная пути — между прочим, проблема веры в чудеса аргументы и логика подсказывает! А разум сам по себе, без водительства веры — принужден плутать, тыкаться носом во все стороны, вроде слепого котенка. Разум и надо направлять, а избравшие его себе в поводыри — пусть это и сказано не о них, но все-таки как похоже! В ситуации полной неопределенности годится и условная определенность. Но разве жизнь вполне такова? Опора — на объективность, как бы скупо она нам ни давалась. Можно сказать, что разум — это искусство отличать допускаемое от знаемого. Послушание потому и синоним религиозной веры, что добровольность послушания означает религиозное отношение к тому, кому чему подчиняются. Самой верой в нечто полагают его сакральность; верят, веруют — в святое. Благочестивое применение разума — это, в сущности, его последовательное самоотречение. Разумное нерелигиозное убеждение — полагание, шаг, который разум не может не сделать. Но если проблема веры в чудеса аргументы свой проект осмысления разум лишь допускает, то ни сам этот проект не смеет вершить произвола над объективностью, ни внутри его невозможен такой произвол. И тем, кстати, не погрешить против себя. Внутренней связности событий, кроме их общей подвластности тайным силам, он не угадывал. Когда для человека появились и обрели важность смыслы, эти связности представлений, он начал сознавать и то, что ничто не абсурдно место абсурда занял случай, — непредвиденное ненужное. Но допускаю лишь допустимое, чего сам разум не смог бы и опровергнуть. Послушание свято, а святое и есть истинное. Святое в силах опрокинуть и естественный порядок вещей, то есть и законы проблема веры в чудеса аргументы и логику — что называется чудо. Святое потому истина, что ему подвластно все. Свои, самые необходимые ему убеждения разум, таким образом, обратил из веры в допущения. Итак, для проблема веры в чудеса аргументы в ее собственном смысле вынужденность в приятии более-менее четко определенных постулатов мироустроения остается сакральной: сама вера дает нам сии постулаты и потому верить в них есть наша святая нравственная обязанность, — долг послушания. Коль скоро естество может вступать с нашими освященными представлениями в противоречие, победить должны эти представления, невозможное должно стать возможным, — раз уж естественное существует, значит, место сакрального сверх его, сакральное — проблема веры в чудеса аргументы. Вера есть вера в сверхъестественное, в чудо. Так что как бы важны для работы разума ни были некие недоказуемые постулаты, окончательно обязан верой он лишь тому, что само стоит за себя — самому естеству, объективности, неподатливости факта, и аналогу этой неподатливости в сознании — очевидности, логике, невозможности для ума помыслить нечто иначе, чем как оно мыслится. Ни во что не поверишь по причинам нравственным, из благочестия; даже если сама логика не мешает тебе в это верить, все равно, возможное останется лишь возможным и не больше того. А уж что прямо противоречит естественному, то противоречит себе. Бог проявляется в чудесах и обязательно невидим — в него можно только верить нельзя проблема веры в чудеса аргументы последнему это удалось неверному Фоме. В новое время эта невидимость превратилась для верующих в особого рода испытание, так что слишком настырные мольбы о чуде, свидетельстве о существовании Бога, стали признаком постыдного малодушия, маловерия. Но изначально, наверное, глупо было и спрашивать — почему Бог невидим. Ибо все видимое и осязаемое привычное — и было тем, что не Бог и не чудо, — естественным. Если настаивают на чем-то, чего не могут продемонстрировать — разум вправе заподозрить за этим вранье. Впрочем, есть нечто, что существует хоть и не предметно, но реально: понятия, идеи. Возможно, в реальном существовании невидимых и по-своему всевластных абстракций дикарю чудились его боги начиная с бога любви или войны и кончая Богом-абсолютом. Ну как пощупаешь истину? Реальность, в которой мы видим ее закон, и есть ощупь истины. Сверхъестественное, значит, и сверхлогическое, сверхразумное. Бог не существует внутри мира с его законами, а творит его. Естественное, логическое, разумное — синонимы. Если есть Бог, создатель или дух всего естественного, то он и должен пониматься как постигаемая в естественном разумность. Может ли в основание мира быть положен абсурд? Вообще, ближайший наглядный синоним естественного — физическое или механическое, — и, действительно, до какой слепоты нужно дойти, чтобы утверждать, будто механическим в мире все исчерпывается! А — органическое, жизнь? Станет ли живым — не то что механизм, а хоть самый совершенный компьютер? Это и не всякий материалист рискнет утверждать. Над постижимым царит непостижимое; еще больше, чем механики, в мире — точнее сказать, над миром — мистики. Естественно ныне — не привычное, как раньше, а закономерное. Теперь мы не покидаем почву естественного, покуда рассчитываем устанавливать и устанавливаем в мире пусть и самое невероятное, невообразимое, противоречащее непосредственной очевидности, но — достоверное, и ориентируемся на него. Вместе с этим оппозиция естественного и мистического постижимого и непостижимого теряет смысл, надмирное утрачивает над миром власть. Пантеисты давно провидели завершение этого процесса, для проблема веры в чудеса аргументы естествен и Бог. Идея возможности сосуществования двух противоречащих друг другу истин — истины веры истины науки — тот же мистицизм, одно из религиозных чудес случаев, когда божья воля проявляется вопреки естеству ; вера имеет право на невозможность. Идея мирного сосуществования двух истин — религиозной и научной — возможна на базе рационализма. Научная истина, как объективность, самозаконна, а вот ко всякой религиозной истине идее рационализм предъявляет некоторые простые — рациональные — условия: не противоречить логике и фактам. Также сакральное, воплощая собою свой собственный произвол, вправе логически противоречить и самому себе; приходится презирать и не проблема веры в чудеса аргументы меру внимательных читателей Писания. Что противоречит разуму, противоречит себе, — иначе говоря, разуму ничто не противостоит, кроме заблуждений. В этом смысле но только в этом! Конечно, если факты противоречат гипотезе, тем хуже для гипотезы. Проблема веры в чудеса аргументы всякая догма, для разума — это только гипотеза. Священный текст, кстати, надо понимать буквально — святое непогрешимо. Тогда как следует к ним восходить. Смысл всего говоримого в Писании — никогда не другой, а тот самый и высший. Если что-то и надо понимать не прямо, то и не косвенно, а — богоподобающе например, то, как Бог или ангелы вкушают пищу: не предполагая за сим последующего процесса пищеварения. Если в священном тексте встречаются явные нелепости или противоречия, то либо текст не священен — не непогрешим — либо его надо понимать иносказательно, метафорически. Иначе, при самом благочестивом желании, как ему и верить? Притом, чтобы оценить достоинство чего бы то ни было, надо уметь снизойти и к его недостаткам. Каждый встревожится, увидев в руках своего несовершеннолетнего отпрыска Библию, — если только не понадеется, что трепетное отношение к старинному священному тексту помешает ему понять иные истории в ней буквально. Мораль все-таки прогрессировала, и ныне эта книга искусительней для веры в благого Бога, чем успехи естествознания по-своему прав был Победоносцев, переводить Библию было опасно ; разглядеть же ее великие достоинства в историко-культурной перспективе в силах лишь разум. И все же эти усилия разума в праведность ему не вменятся. Бога ведь понимают не так, как понимают силлогизмы. Хотя теологи и утверждают, что понимание любого предмета в Писании должно опираться на совокупность всех имеющихся там высказываний о нем, само это требование уже предполагает в иных случаях толкование метафорическое, то есть неприемлемое; ибо буквально истинным в Писании должно оставаться каждое из его разногласящих высказываний, каждая из сторон противоречия. И понимание каждый раз должно быть чудесно — согласно определению чуда Кстати: не свидетельствует ли о недобросовестности непризванных толкователей Писания уже то, что их домыслы сами оказываются, как правило, противоположными прямому смыслу говоримого? Если Писание метафорично, то судья ему, выходит, разум. Конечно, подачки от разума, разрешения святым текстам служить иллюстрациями к его доводам, или образами, право толковать которые разум проблема веры в чудеса аргументы за собою, вера принять не может. Вообще, видеть в буквальном метафорическое — и значит, буквально же, не верить. Чувства могут быть не столь примитивными, как те рассудочные формулы и образы, которыми проблема веры в чудеса аргументы выражают; каждый ощущает их, за словами, в меру собственной восприимчивости. Форма выражения адекватна выражаемому до тех пор, пока не найдется более совершенной — и так с появлением более точных форм выражения прежние сами собой превращаются в метафоры. Не это ли происходит и с религией? Во всяком случае, современнику трудно расслышать в подобных выражениях их изначальный буквальный смысл; так правомерно ли его реконструировать?. Кстати: не потому ли цитатами из одних и тех же библейских авторов можно подкреплять как позицию веры, так и позицию разума? Подлинный смысл метафор бывает противоположным буквальному, и архаичное мышление мечется между одним и другим. Мешает такому восприятию больше всего само Писание, его мрачный дух. Самая ядовитая антирелигиозная пропаганда — буквально-верующие; хорошо оправдывать веру, пока не сталкиваешься с нею в натуре. Религия как метафора слишком на себя не похожа. Ориентир должен стоять твердо. Разночтения должны быть исключены, проблема веры в чудеса аргументы если споры возникают, то проблема веры в чудеса аргументы об однозначности; если к единству не приходят, раскалывается сама вера. Но что такое миф? Ассоциация не логика и не должна ей быть. И тем избавиться от проблемы противоречий в них? Но в чем тогда вера? Разуму не нравится в Писании то, что не нравится разуму, поскольку у него нет веры. Разум судить о вере не вправе, суд — за нею, а за ним — разве что уразумение. Его независимый суд — глумление выставление сверхразумного бессмысленным, глупым ; его толкования — дерзость, его умалчивания — не благочестие, а высокомерие. И притом, атеистическая критика веры — в интеллектуальном же плане поверхностна. Много ли надо ума, чтобы оспаривать шестоднев или что-нибудь такое; а вот попробуй возвыситься до сути! Эта критика не видит главного: вера отвечает не проблема веры в чудеса аргументы теоретические, а на жизненно важные, экзистенциальные вопросы, на которые теоретических ответов — в том плане, как это понимает разум — может, и не существует вовсе. Подмечать архаичное в Писании — вроде как бить ниже пояса, ведь книга пришла из диких еще времен; разуму оно неприлично. Но делать вид, что нечто в Писании к тебе уже не относится — это осудит сама вера! Сердце бесчувственно и закоснело созижди во мне! Дело не в мифологии — это лишь форма, — а дело в той тайне, что за нею! Бог выше нашего разума и волю его требуется, по слабости людской, разъяснять, — необходимы пророки от слова речь ; нужны святые Писание и Церковь. Именно — святые, неприкасаемые. Ибо нужда в разъяснениях не означает права толковать так и этак. Нельзя полагать Писание или Церковь лишь некоторыми из проблема веры в чудеса аргументы путей к постижению Бога которому по идее предстоит каждый проблема веры в чудеса аргументы в отдельности— ведь это значило бы передать на суд собственного разума каждого немую волю самого Бога; говорящие от имени Бога должны быть сами святы, то есть, верить надо им, другого пути к Богу нет. Почему не другим — тоже не дело личного разумения значит, традиции, но это уж другой вопрос. Мень ошибался: нужду в церкви нельзя обосновывать аналогией с учебным заведением можно, мол, дойти до всего и самоучкой, да слишком трудно— нет, церковь — наша церковь — сама наука веры. Да кстати — какой национальности Мень?. Вопрос в том лишь, кто будет разъяснять. Если не постижимое умом требует инструкций к применению, само оно попадает в нераздельную власть инструкторов. Некогда Бог скрупулезно определял размеры сборов, причитающихся жрецам от правоверных евреев, лично руководил их разборками с соседями; ныне, в наших краях, он в ряду борцов с либерализмом и сионизмом, и пособниками антихриста для него всегда будут те, кого нутром невзлюбил диакон Кураев. Церковь — и есть фарисейство. Объективности же противостоит, не боясь ошибок, только желание. И действительно — выше я уже этого касался — вера, какие бы суровые требования к нам ни выдвигала, есть наше собственное воплощенное чаяние. Зато уж через нее в принципе проблема веры в чудеса аргументы становится буквально все желаемое. Даже самомалейшая наша способность, в бесконечном самоуничижении перед сакральной властью все-таки как-то влиять на нее — означает чудесную власть нашего желания — над самой объективностью! Если истинное не явлено, его место лишь отчасти может быть занято желаемым — пополам с сомнением. Разум оставляет свободу верить во многое, но вера верит лишь в свое, сакральное. Есть, значит, у веры какой-то принцип предпочтения. И если взглянуть на религиозную веру со стороны, этот принцип предпочтения оказывается довольно очевиден: сакральное есть особое воплощение желаемого, то есть, собственных страстей человека. Это же и является самым сильным, хоть и косвенным, свидетельством против сакрального. Конечно, и в самом желании, если оно неизбывно, заключается некая объективность — но эта объективность должна быть еще интерпретирована разумом, то есть не родит в обычном смысле веры. Итак разум вправе верить во многое, и все же самой этой свободе полагает объективные границы, да и внутри этих границ, принцип предпочтения его веры — все-таки объективность: непротиворечивость плюс еще допущение, что сама истина — которая в любом случае остается для разумы выше веры проблема веры в чудеса аргументы может оказаться неожиданной, может быть и горькой. То есть, повторяю, позиция разума не в том, чтобы изгнать веру с порога, а в том, что истина для разума должна оставаться выше веры и в том случае, когда истина эта еще далеко не известна или даже непостижима, а вера сколь угодно желательна. Послушание разума, его повиновение божьей власти без которого он ничего не значитвоплощает в себе — догмат. В общем неважно даже, насколько догмат, это сформулированное на квазиразумном языке мистическое повеление разуму, будет сам по себе вразумителен, хотя бы понятен или непротиворечив; о Троице, например, можно рассуждать и рассуждают столько, что ясно — никакой окончательной определенности в ее толковании нет и быть не может. Видно, не в том и дело. Главное — послушание: ведь святое выше ума, и безусловно принимая догмат, еще лучше не вполне понимая его, и тем паче соглашаясь с чем-то противоречивым, ум тем самым подтверждает свою религиозную готовность от себя отказаться. Неясно, какой степенью объективности обладают самые очевидные аксиомы; обнаружилось, что недоказуемость очевидностей указывает скорее на тайну, чем на то, что вся истина явлена в них непосредственно, не требуя доказательств; но важно другое: аксиоматика, этот проект осмысления, четко формулируется — проблема веры в чудеса аргументы есть понятна, разумна. Проблема веры в чудеса аргументы о бездоказательности своих отправных посылок, разум, тем самым, остается в них свободным — подчиняется не вере, а только себе самому. Однако, этот подчиненный вере разум — иначе называемый догмой — никогда не встанет на собственные ноги и не должен становиться; для этого ему нужно было бы опереться на объективность — но вера верит, что и над объективностью царит ее Бог. Даже логические действия совершаются интуитивно кто их истинности не усматривает непосредственно, тому уж ничего не докажешь — вера сопровождает каждый сознательный акт. Однако, эта имманентная разуму вера — иначе называемая очевидностью — подсказывает себя сама; хоть и нельзя разгадать тайну, которая за и под нею, закономерность ее явления сама есть уже некий факт, сама — некая объективность. Догмат можно было бы назвать постулатом веры, но вера не предполагает, конечно, а — утверждает. Мы не властны над своей верой — вера над нами властна. Над которыми разум оставался бы все-таки властен. Догма — вероучение, вера. Если веришь всерьез — какой может быть плюрализм? Религия проблема веры в чудеса аргументы общеобязательная в своем кругу, коллективная метафизика насколько это явление может быть проблема веры в чудеса аргументы метафизикой; его собственное название — идеология. Вера — архаичное кому больше нравится — проблема веры в чудеса аргументы разумение. Плюрализм метафизических систем — вот то, что проблема веры в чудеса аргументы от религии верыкогда она позволяет себе думать. Философские метафизические взгляды, мировоззрение — личное дело каждого, — его личная религия. То есть проблема веры в чудеса аргументы далеко не религия в собственном исконном смысле слова и ни в коем случае не идеология. Возможность согласия с фактами разных проблема веры в чудеса аргументы систем — возможность осмыслять их по-разному — предопределяет право каждого разумного существа на такую личную веру. А упрямство фактов — лекарство от нашего собственного идеологического упрямства, фанатизма, — основа терпимости. Разум — просвещенный потомок веры. И утверждения веры не имеют в виду чего-то, в обычном смысле слова, объяснять так что не проблема веры в чудеса аргументы и придираться к библейской космогонииа проблема веры в чудеса аргументы — указывать, ориентировать, управлять. А это — вовсе не вера. Можно ли, скажем, в таком умонастроении креститься, причащаться?. Является ли вера метафизикой? Два вида объясняющих допущений существует: метафизика и гипотеза. Метафизика — всякая — это проблема веры в чудеса аргументы версия Бога: поиск того в универсуме, проблема веры в чудеса аргументы составляет его смысл и душу, — что первично. Это поиск, логически уводящий в сферу недоказуемого-неопровержимого, то есть трансцендентного. В отличие от метафизики, научная гипотеза воздерживалась бы от ссылок на Бога, даже если бы он являлся и действовал воочию. Ведь объяснить — значит убедиться: ну да, оно и естественно, объективно так и должно быть. И не потому, что располагает гипотезами проблема веры в чудеса аргументы удовлетворительными — проблема веры в чудеса аргументы этом случае это были бы уже не гипотезы, а сами истины, — а потому, что гипотеза Бога, как причины сверхъестественной, вне-объективной, ничего именно не объясняет. Первые же шаги разума, этого соблазна объективностью, уводят от Бога; впрочем сам основоположник философии естествознания, Бэкон, утверждал, что уже последующие шаги разума снова к Богу приводят. Недостойное — значит неканоническое. Сам разум в итоге своих блужданий упирается в тайну, давно открытую вере. Первые же шаги разума, простое наведение логического порядка в наших собственных представлениях разрушают традиционные примитивные представления о Боге; если социальность вынуждает нас продолжать их придерживаться, они живут в нас сами по себе, а разум — сам по себе; и те представления о Боге, которые могут возникнуть или нет с последующими шагами разума, имеют с традиционными слишком мало общего. Вера требует служения — культа. Культ занимает то самое место, которое не занято разумом как бы ни оценивать это место. Он там, где разум почему-либо бессилен, и, конечно, отводит разуму место низшее — если б культ не теплил абсолюта, то и не был бы культом. А вот искать в самом культе разума — значит покушаться на веру, которая обоснований себе искать не должна, — значит проблема веры в чудеса аргументы, искушать. И все же культ оказывается массам по сию пору необходимым и, значит, для них в этом смысле разумен. Если разум — необходимое вообще, а культ — необходимое для кого-то, может и для большинства, — то почему бы не учредить культ самого разума? Если кто-то не в силах разумное постигать, почему бы такому его не обожествить? Почему провалилась, в свое время, такая попытка? Молиться, пожалуй, есть смысл только силе неразумной, а лучший способ разуму послужить — это подумать своей головой. Культ — то, что не разум: либо к разуму не относящееся, либо не доросшее до него, буквально пред-рассудок. Разум в пределах только религии догматическое мышление — это не что иное, как распространенное в интеллектуальную сферу отправление культа, страж религиозной традиции. Это, можно еще сказать, — последовательное благочестие. Задача религиозного разума — ни в коем случае не расширять наше понимание мира, а, реагируя на непредсказуемые вызовы мира, удерживать это понимание в границах, определенных верой. Истина — в Боге, и добро — только то, что для Бога. Так, добрый образ жизни вне веры — иллюзия, нелепое подражание тому, что имеет свое обоснование лишь в вере; по-настоящему добрый образ жизни — продолжение культа или обряда за порогом храма. Добрый образ жизни без веры в Бога? То есть — делать, что Бог велит, а самого Бога не признавать? Нет — сама вера. Все, что считают возможным сделать для Бога, кроме честного мышления и пользы живущему — то есть всякий культ, всякая традиционная религия — наивное, хоть часто не безобидное, заблуждение. Если молитвы и помогают, Бог тут не при чем. Общение с сакральным обряд, вообще культ — это магизм. Сакральное делится на чистое и нечистое, соответственно и магизм — на божеский и сатанинский. Первый — это сама вера или магизм нашей религии ведь не может быть веры вообще, а только эта, в которую веришь ; второй — суеверия унаследованные и модные эзотерика, паранормальное, астрология и даже вообще всякая чужая религия как таковая, включая одноименные. Для разума, магии не существует. Смешно представить, чтобы сотворивший мир шел на поводу у тех всегда недалеких людей, которые претендуют на способность поступать его законам наперекор, или, будто бы, управлять самим творцом. Да еще кормятся с этого. А непонятное гипноз, например, или экстрасенсорика, если только она действительно существует— непонятное, как уже говорилось, никогда не исключает возможности со временем получить рациональное объяснение. Бог, если он сила, то — святая, благая, и все доброе он должен вершить без наших напоминаний и ухищрений; так что на долю магизма остается либо ненужное глупоелибо — злое. Наша вера тем самым истинная; что скрытые и явные атеисты осуждающе называют фанатизмом, есть на самом деле вера — какой она должна быть. Понятно, кто не с Богом, тот против него так и Христос училведь божья истина — это не какие-то резоны, которые можно взвешивать и противопоставлять им какие-то другие, а его воля — и наш долг. Вся истина с Богом и проблема веры в чудеса аргументы нею ничто сама объективность; вся власть у Бога, и никто перед ним не имеет никаких прав. Ничьей стороны факты не принимают. Уже одним этим выносится приговор всякому фанатизму. Равнодушие безразлично к истине, а рвению она скорее мешает. Другое дело, что затирание истины всегда небескорыстно и вряд ли бывает вполне безобидно для самих людей, так что борьба за добро и личное достоинство может потребовать от нас и отстаивания каких-то достоверных истин. Но и здесь дело только в правах человека, а не в его власти. Вера — то незыблемое, от которого движется разум рассудокколь проблема веры в чудеса аргументы он вообще функционирует, и внутри которого он обязан оставаться даже вопреки объективности — ценой самого себя. К вере ничего не прибавишь, самая наивная вера — самая подлинная. Веру надо — хранить. Так, изначальное в вере выше ее последующего, прошлое лучше настоящего. Вера консервативна даже свои революции она совершает под лозунгом возврата к истокам. А впереди маячит — конец света. От каких бы посылок, принимаемых на веру или формулируемых им самим, разум ни отталкивался, все же в конце концов разум идет не от незыблемого, а к незыблемому: к достоверности, к знанию, или иначе к той особой вере, которая проблема веры в чудеса аргументы требует веры, ибо убеждает в себе сама. И затем формулирует, может быть, иные, более глубокие посылки. Разумное надо — искать, находить, и снова искать. Наука движется только вперед. Раз уж зашла речь о конце света: для веры это не только гипотетический результат энтропии, которую консерватор склонен видеть повсюду, и не просто бука ведь ад все равно грозит и каждому по отдельности ; нет, эта идея в вере — сущностно необходима. Абсолютная власть, то есть власть божья — это власть над жизнью и смертью; но жизнь сама по себе, по определению своему, есть некая свобода, неподвластность, и потому абсолют божьей власти в религиозной душе должен быть восстановлен в идее неотвратимой всеобщей казни от которой спасутся лишь некоторые— идее конца света. Жизнь как неподвластность перед абсолютной властью есть грех, сам по себе заслуживающий возмездия. Все прочие грехи лишь усугубляют этот, неизбывный. Вообще-то следует уничтожить всех, так что и спасение возможно лишь благодатью, то есть незаслуженное, а пожалованное избранным нам. В конце света — восстановление божьего всемогущества, нарушаемого самим фактом человеческого существования. Упомянутые секты и многие им подобные пытаются устроить конец света и подручными средствами; что ж, это, конечно, лжерелигии, но все же — религии, поклонение проблема веры в чудеса аргументы абсолюту власти. Если разум испытывает тоску по Богу-личности, особенно острой она бывает тогда, когда перед ним встает образ конца вселенной. Но именно тогда традиционный образ божий менее всего способен разум утешить. Редкий подвижник, в надежде уразуметь великую тайну веры, дочитает до середины Апокалипсис; и уж какое отношение весь этот скучный злой бред имеет ко Христу, человеку во всяком случае умному и доброму?. Разгадка — в логике авторитарного сознания. Умеренное властолюбие постоянно что-то в других убивает запрещает им свою волю, признак жизнибезмерное жаждет запретить рабу вообще все, всякое проявление жизни, — жаждет всерьез убить. Властолюбие именно некрофильно в том смысле, в каком употребил это слово Фромм. И такой предел авторитарности, убивание, увы, далеко не только теоретическая конструкция и не призрак, сотканный из сумерек подсознания, а вполне реальная вещь — вспомнить хоть Сталина, Гитлера. Соответственно и отношение к этим последним религиозно, есть не иное что, как — культ. Но здравому рассудку трудно это осмыслить. То же — отвратительные примеры Кореша, Асахары. Какое отношение эти совершители бессмысленнейших убийств имеют к вере? Ведь, с точки зрения разума, если бы даже эти моральные чудовища действительно верили в бога-злодея, они должны были бы ждать, пока тот совершит свое злодеяние сам? А верь они в собственное божественное происхождение, то не запасались бы земными орудиями убийства?. Вера знает все, даже если ничего, по сути, ее священные знания не могут объяснить, и даже если не могут объяснить сами себя — с нею ведь Бог, сама истина! Вера готова поучить саму природу именно это она делает, творя свои чудеса и в их числе — борясь с наукой, как бы запрещая объективность— почему бы и нет, если Бог сам ее и создал? Его условные точки зрения задают направление исследований и позволяют выдвигать предположения — которые он превращает, путем испытания, в знания, эти относительные, но ясные истины: безусловное, на что можно опереться в своем движении дальше и дальше, — может проблема веры в чудеса аргументы, без конца. Свою подлинную метафизику проблема веры в чудеса аргументы допуская возможность разных — разум тоже, по сути, только ищет. Пусть природу создал Бог идея слишком неясная для того, чтобы было что в ней оспаривать— тем паче, не станет же это высшее существо противоречить самому себе! Жить без веры — уклоняться от истины. Вера требует верить и в то, во что, может быть, нам очень неохота верить. Это заложено в самой идее веры — безусловного повиновения. Истина может нам совсем не понравиться, оказаться совсем не в наших интересах. Но стремиться к этому, возможно и горькому, знанию требует от нас сам интерес — любовь к истине. К тому же никакое наше желание, кажется, проблема веры в чудеса аргументы неосуществимо на счет истины, разумнее всего ориентироваться по ней, — истина, выходит, нам все-таки проблема веры в чудеса аргументы полезней. Сомнение предполагает независимость объективного, то, что оно может и не укладываться в нашу веру; но идея независимости объективного, как и само сомнение — крамольна, ибо это отрицание сверхъестественного. Бог сверхъестествен, значит, всемогущ — для него неподатливого в мире нет. Это знание — великое таинство. Итак, сомнение — грех. Сомнение предполагает объективность, иначе во имя чего мы стали бы сомневаться? Куда комфортней пребывать в уверенности, что истинно как раз то, что нам желанно или полезно. Но существующее, — можно так определить его, — это то, во что веришь поневоле. Верит разум лишь тому, что есть объективному ; поскольку объективное полностью ему никогда не дано, его благочестие требует сомневаться. Сомнение — знание об абсолюте истины, как о тайне. Сомнение — совесть разума, а в общем и то же, проблема веры в чудеса аргументы сама совесть: подозрение об истине, которая вправе нам ох как не понравиться. Вера — цельность, а разбитое уже вместе не сложишь. Капли разума хватает на религиозный раскол если чье-то властолюбие пожелает раскола, оно прибегает к каким-нибудь разумным аргументам, оружию непреоборимому ; а полное торжество разума — полный атеизм. Говорилось уже, что духовное богатство — веру — следует только хранить. Что и от чего охраняют консерваторы? Святыни, монолитность сакральной силы, от разъедающего воздействия разума. Можно ли сберечь душевный покой тем, чтобы не задумываться? И чего стоят ценности, ради сохранности которых нам предлагается отречься от дара, составляющего отличительный признак человека? В любых человеческих суждениях можно сомневаться, ничего наперед разум знать не может — все ведь в руках божьих, — так что достоверна лишь эмпирика, уже проблема веры в чудеса аргументы факты. Впрочем, есть мнение, что Богу под силу изменить их! И чистой воды прагматизм. Отказаться от разума в пользу веры — это и есть полная готовность мерить истину не объективностью, а пользой. Кроме того, устраняя объективность, вера, если хочет быть логичной, проблема веры в чудеса аргументы солипсизм. Позиция разума — эмпиризм? Неподатливость факта — это наша ощупь самой истины. Надо только учесть, что неподатливостью факта обладает и проблема веры в чудеса аргументы. Полезность — критерий по-своему объективный, но объективность принципиально не вписывается в полезность; как не вписывается она, скажем, в уже известное. Позиция разума — сознание превосходства объективного над желаемым, известным, полезным. Кроме того, разум как объективность — означает преодоление солипсизма, теоретического и нравственного. То и другое — о божьем проблема веры в чудеса аргументы. Фатализм подчеркивает всемогущество Бога как предопределившего все в нас и за нас; доктрина свободы нашей воли — его всемогущество как карающего или милующего нас чем будто предполагается и наша свобода послушаться или ослушаться. Потому мы и наблюдаем в религиозных проблема веры в чудеса аргументы то первый настрой, то второй, а чаще, чудесно-абсурдным образом, и тот и другой вместе. Для архаичной души противоречия в этом нет, — почему бы Богу не наказывать нас и за то, в чем мы не виноваты? И предопределил к греху, и наказал — не греши! Разве он обязан нам чем-нибудь, хотя бы справедливостью? Самому Богу и определять, что справедливо и что нет. Проблема веры в чудеса аргументы виноват, а Богу-вседержителю грешен всякий. Кстати, идея, что спасение дается исключительно благодатью, а вообще изначально грешен каждый, несколько проблема веры в чудеса аргументы конфликт между фатальностью и свободой, — но также больше на психологическом, чем на логическом уровне. В общем, спор между фатализмом провиденциализмом и доктриной свободы воли — чисто теоретический, а не религиозный; в чем и его решение, которого разуму не понять. Разумная идея объективности в применении к ходу событий называется детерминизмом. События — причины и следствия; следствие объективно содержится в причине, как вывод силлогизма в его посылках. Случайность в детерминизме — имеет свое место, хотя как категория скорее субъективная: это пересечение событий независимых причинно-следственных рядов, внутри данного ряда непредсказуемое. А что же свобода воли? На мой взгляд, она так же уживается с детерминизмом. Пусть мои цели, как и все в мире, причинно обусловлены — но я-то, действуя, имею в виду саму цель; моя свобода о причинности знать не обязана. Как не обязан я знать о собственной причине того, что для меня случайно. Будь я детерминистом или фаталистом, но не проблема веры в чудеса аргументы в свою свободу на практике — практически невозможно, ибо это значит не идти к целям, а дожидаться импульсов, — то есть подражать неживому. Можно представить и такую схему. Детерминистский механизм свободы воли — использование случайности кстати, излюбленный природой прием. Причина толкает тело в безошибочно-определенном направлении, но для тела одушевленного эта предопределенная реакция не годится, — живое пробует и ошибается, пока проблема веры в чудеса аргументы найдет реакции оптимальной. Чтобы попасть в цель, нужно увеличить число возможных реакций. И вот, сберегая тело, душа проблема веры в чудеса аргументы сферу возможного, научается пробовать-ошибаться не только на практике — это между импульсом и реакцией становится сознание. Идея божьего всемогущества ставит перед разумом и другие проблемы. Пытаясь переварить проблема веры в чудеса аргументы представления о Боге-силе, современный ум плодит теодицеи — оправдывает, видите ли, Бога в том явно дурном или несправедливом, которое мы наблюдаем в мире и которое Бог сам, ясно же, творит; ум ищет смысла. Первое, кажется, документированное свидетельство этого процесса — книга Иова. Хотя — есть у веры и собственная теодицея; как всякий миф, она все с легкостью объясняет, сама будучи идеально необъяснимой; эта теодицея — загадочное, невозможное при Боге-абсолюте, но не вызывающее сомнений существование сатаны. Нужда в теодицее возникла с выделением из архаичного сакрального одновременно святого и сатанинского, то есть находящегося вне добра и зла — собственно святого, как исключительно благого. Сатана, сакральное зло, остался на периферии сознания, его, для разума, и вовсе не должно бы быть. Без разума не родился бы сам святой Бог, но идея Бога для него противоречива, покуда не оторвалась от идеи всемогущества. Самая хитроумная теодицея, что Бог создал лучший из возможных миров, предполагает, что для Бога все-таки есть невозможное, что объективность — над ним. Если Бог добр, то не всесилен, если всесилен, то не добр. Но как предположить всесильное зло! В общем — вера, святое, вне объективности. Сначала, на заре человечества, вера об объективности как бы ничего не знает, потом тщится преодолеть ее. В общем, разум — открытие идеи объективности и ее, объективности, признание, то есть сознание ее ценности. Почему в это, а не в то? Кто это решит — ты, по своему разумению? Но верующий своей вере не судья. Естественнее всего для религиозной проблема веры в чудеса аргументы — то самое, что для проблема веры в чудеса аргументы всего противоестественнее: в определенном вероисповедании просто-напросто родиться, креститься младенцем. А о других исповеданиях лучше не знать — от соблазна подальше. Разум вопросов не закрывает. Хорошо, во что-то верить надо, но почему именно в то, что, скажем, Христос воскрес на третий день?. Удастся разуму обосновать предмет своей веры, тогда и дело окажется не в вере, а в самом разуме; а не удастся, то как ему избавиться от свободы предполагать и что-то другое?. И притом таких, которые уже допустимы — удовлетворяют требованиям самого разума. Если же счастливое неведение прошло, и в существовании других религиозных доктрин нам пришлось удостовериться, то надо верить, что Бог — с нами. А со всеми остальными, если и есть сакральная сила, то, видимо, сила нечистая. Это требования логически несовместимые. О Боге, проблема веры в чудеса аргументы, представления неясны, — но в вере главное сама вера. Потому, проблема веры в чудеса аргументы, наличие других вер других проблема веры в чудеса аргументы о Боге всякую данную веру не заставляет усомниться в своей абсолютности. И в конце концов восторжествует одна — мы верим, что наша; Бог — сила, и когда-нибудь ее явит. Разум, собственно, не против идеи Бога — всякую идею можно допустить, и всякую обсуждать, — но он против идеи веры принять и не обсуждать. Проблема веры в чудеса аргументы и возможно наличие разных представлений о Боге, что каждое из них относительно. Но тогда уж необходимо их мирное сосуществование. В каждой относительной истине явлена и абсолютная, иначе об истине нельзя было бы и говорить. Вера, чудесным образом в откровении знает Бога в деталях. Детали оказываются до невозможности противоречивыми, неясными, но разве в этом дело? Что ж, всякое чувство есть уже некий факт; сей факт выше разумения — допустимо существование и фактов такого рода, проблема веры в чудеса аргументы тогда о них нельзя и говорить, определять их, конкретизировать. В общем, приведенная формула выражает скорее позицию разума, чем веры. Разве сердце — не факт для самого разума? Разве может разум приказывать сердцу, что ему чувствовать и чего не чувствовать? И ссылки на то, что на практике связь неверия с бессердечием не наблюдается — не годятся. Если у кого-то сердце веры не требует, Бога не жаждет — это лишь его беда, его недостаточность; можно родиться и слепым, но в норме глаза должны быть; так что верующему остается благодарить Бога за свое сердечное совершенство. Вера — его, сердца, собственная безусловная логика. Этому знанию, понятно, приходится непрерывно превозмогать страх за себя; но страх — не сомнение, он скорее огонь веры разжигает вот — психологический корень фанатизма. А причастность к высшему на проблема веры в чудеса аргументы языке — готовность этому высшему, воспринимаемому закономерно как персонифицированная сила, со страхом и трепетом подчиниться, — культ, поклонение. Сердце — факт объективный. Но так ли проблема веры в чудеса аргументы дело, что сердце в нас само по себе, а разум сам по себе? Сама доброта бывает слепой, то есть неразумной, — сердце без разума — полсердца; подлинное сочувствие есть точный синоним понимания. Можно представить себе этот процесс, процесс духовного развития человека, и как инициируемый самим сердцем. Итак, разум востребован самим сердцем — противостоит разум не сердцу, а его незрелости. Надежда и причастность к высшему на языке разума — гипотеза или метафизика, на языке искушенного сердца — оптимизм. А вот примитивная эмоциональная сфера обнаруживает в душе ее архаичные пласты. И это очень наглядно увы в церкви, где для проблема веры в чудеса аргументы непосредственно чувствующего сердца проблема веры в чудеса аргументы тяжел дух приниженности, страха. И решает религия этот вопрос примерно так. Наш жизненный процесс должен быть максимально сориентирован, организован верой, так что сама свобода, которая только и позволяет задуматься о смысле, должна быть воспринимаема религиозной душою, в сущности, уже как грех. О смысле — грех и спрашивать! Разве Бог должен перед нами отчитываться? Иначе говоря, жизнь должна как можно больше походить на проблема веры в чудеса аргументы, на культ. Культ должен сделать и смерть нипочем. Родился — ритуал, и умер — ритуал. А награда за жизнь, ясно — после жизни, в бессмертии. А с тем и замечаешь, как сама проблема смысла жизни теряет — пусть далеко не полностью, но все-таки — свою остроту. Собственно, жизнь самоценна, сама заключает в себе свой смысл, а проблема как раз в ее конечности, будто бы тленности этой объективной святыни; в том, что она будто завершается ничем. Страх и жалость настоятельно требуют какой-то личной метафизики, — и к счастью, мы, кажется, имеем на нее и теоретическое право. Именно: жизнь вообще, жизнь других, с нами не кончается; в этом и практическое указание на то, зачем живем мы сами, если не только для себя. Конечно, всякое данное поколение ничем не хуже последующих и не может быть приносимо им в жертву, но жизнь каждого после своего ухода — да, и в будущих поколениях тоже. Помочь делу могло бы чудо откровения, но чудо убеждает лишь тех, кому является — другим приходится верить уже не высшим силам, а людям вызывающим еще меньше доверия. По сути, разубедить в вере, если только она есть, не может ничего. Что может значить для верующего объективное, если именно в сверх-объективное, в чудо, он и решился веровать; когда отвергается сам разум, чего могут стоить все его аргументы! Что бы ни говорил плоский рассудок о том, что никакое битье не может заставить ни поверить, ни проблема веры в чудеса аргументы — это верно лишь в отношении самого рассудка, которого вера знать не хочет, — вера и верит в силу, бессильного сакрального не бывает. По сути, убедить уверовать не может проблема веры в чудеса аргументы. Доказанный предмет веры уже не вера, не доказанный не убеждает. А — чудо, если бы оно было явлено? Чудо — пожалуй, — но можно ли вообще доказать чудо? Проблема веры в чудеса аргументы есть доказать, что произошло нечто действительно в сем мире невозможное, а не такое, возможность чего нам слишком трудно было предусмотреть? В теории чудес не бывает только ошибки— чудо должно быть дано в факте; а факты, хотя и постоянно опровергают наши теории об объективном, опровергают ныне саму очевидность, никогда все же не исключают возможности других теорий, оказавшихся бы способными их объяснить. А недоказанного разум по аналогии Пола Куртца — как судья в уголовном процессе не должен учитывать, на утверждающем лежит и обязанность доказать. Примеры известных чудес подтверждают сказанное. Они убеждают всех тех, кто хочет верить, но никого из тех, кто ждет доказательств; если установить факт чуда теоретически невозможно, то развенчать всякое наличное как правило труда не составляет. Кроме того, у каждой веры чудесные откровения свои, стало быть, опровергающие друг друга. Благоговейный страх — это то уважение, которое человек проявляет к силе, если не дерзает верить своему разумению и потому не предъявляет к ней требований справедливости. К Богу вера моральных требований, конечно же, не предъявляет — лишь он вправе предъявлять требования, которые тем самым тем, что исходят от Бога только и становятся истинно моральными. Объективного добра, вне Бога, не существует. Вообще, когда между знакомыми один другому внушает страх — кто-то из двоих либо зол, либо глуп. Проблема веры в чудеса аргументы — значит не доверяешь. Потому, ясно, для морально зрелого человека обнаружить в себе страх перед кем-то — значит в той же мере утратить к нему уважение. Тем более объективно добрым следует представлять Бога, иначе, при своем всесилии, он совмещал бы с божественной ролью еще и дьявольскую. И если достойный человек имеет свою версию Бога, то конечно же обязан, что называется, и верить в него — быть уверенным в его справедливости. Что до традиционной веры, то она имеет такие представления о Боге, что способны лишь его оскорбить. Верить проблема веры в чудеса аргументы — полагать истинным то, что есть у добра опора и это Бог — значит, точно, не бояться. Одно из известных рациональных объяснений этого феномена — любишь в этом случае за все добро, которое проблема веры в чудеса аргументы сделано, и все зло, которого не сделано. Любить того, в чьей власти находишься, требует и элементарная корысть. Но вернее объяснения иррациональные, от инстинкта, — инстинкта послушания, ищущего силы безусловной — то есть не связанной никакими обязательствами перед тобою — то есть страшной. Ее суд — страшный суд. В общем, бояться Бога — и значит его любить. В развитой, изжившей потребительский эгоцентризм душе любовь уже предполагает уважение. Худшее зло внушающий страх уже совершил — покушение на достоинство; добро ценою достоинства — унижение. Психологически, позиция веры — это верность: честное служение. Пока разум еще не заявлял человеку о себе столь же властно, сколь могла заявить о себе сила — служить было делом проблема веры в чудеса аргументы доброй воли; вера и была истиной. Ныне вера требует подвига исключительного — приходится подчинять вере еще и разум, саму объективность, — честность требует, ни больше ни меньше, как — чуда. Но проблема веры в чудеса аргументы можно и не задумываться — если это доставляет неудобства! Психологически, позиция разума — искренность. Пусть какая-то вера неустранима, но верить думать, что знает человек может лишь в то, во что ему действительно верится, и лишь до тех пор, пока что-либо не поколеблет эту веру. С позиций искренности, вера — еще не истина. Так что всякую религиозную веру разум воспринимает не иначе как экзальтированную содержащую долю самообмана или прямо лицемерную. Неверие верующих бьет в глаза, особенно их миссионеров: они не проблема веры в чудеса аргументы — запугивают. Выше уже говорилось об этом: веруют как должно лишь непосредственно, — лишь в то по-настоящему веруют, в чем не успели еще усомниться. Задача уверовать перед архаичным человеком не стоит; его задача — верность: не отступить — а лучше и не усомниться; не усомниться — а значит и не думать. Легче всего эта задача решалась тогда, когда не думать человеку было легче, чем думать. Покуда человек еще не имел мыслей, а только проблема веры в чудеса аргументы — а замыслы, конечно, можно и нужно судить и направлять, они нуждаются в нравственных ориентирах — религия была его душе органична. Даже от самой горячей убежденности в пользе и необходимости религиозной веры нередкой после долгих лет принудительного атеизмак самой вере перейти еще нельзя. То есть, проблема веры в чудеса аргументы к ней вернуться; разум — это и есть расставание с верой, расставание закономерное. Разум вырос из веры, чтобы предполагать и проверять; не может курица вернуться в яйцо, ее дело — яйца нести. То есть, придется рассудить дело не правдой, а силой. Все это проблемы тех лишь, кто, требуя от себя веры, готов себя всерьез мять и перекраивать. Но для современного человека вопрос о Боге не является вопросом непосредственного ежеминутного выживания, теория же мало кого слишком волнует; порождаемое этим равнодушие избавляет от указанных забот, давая прорасти в нас новому, этакому одомашненному дикарю: во что верить, не твоего ума дело! Твоя подлинная религия — не отставай, умей соответствовать! И так разум, хоть и совершенно не нужный вере, рекомендует веру! Мысль Паскаля что подсказал мне Все же настоящая вера не нуждалась бы и в этом аргументе — она вообще в аргументах не нуждается. Каким бы несущественным ни показался этот вопрос разуму, отмахнуться от него не позволит сама религия. Так что Паскаль в этом своем совете — как минимум радикальный экуменист. Но и больше того. Надо ли говорить, что эта позиция, на самом-то деле, — если и религиозная, то далеко не в традиционном смысле. В общем, Паскаль определенно сказал лишь то, что в отношении всего принципиально неизвестного разумен, то есть окупается, оптимизм. Такой оптимизм окупается, даже если не прав. Религия, таким образом — это и есть в своем изначальном виде идеология, пра-идеология. В дальнейшем идеологии, то есть более-менее обоснованные рассудком учения, на которых пытаются основывать свою моральную власть над индивидом социумы и официальную власть — их иерархиистали более-менее независимы от самой идеи Бога; но — и вот аргумент в пользу религии! Любые взгляды, таким образом, как бы по-видимому обоснованы ни были, лишь до тех пор могут считаться разумными, пока не претендуют на роль проблема веры в чудеса аргументы. Вообще ориентиры, предлагаемые сознанию религиозной верой, по логике вещей исторически социализированы: не будучи в компетенции разума, они тем самым не в компетенции индивида, значит, естественнее всего — в компетенции его социума. Да и начинается религия с богов родовых, — богов социума, духов предков. И, кажется, особенно нелепыми выглядят для него такие претензии, заявляемые коллективами, социумами. Коллективный разум — лишь, по выражению Если вообще относительно ориентиров доказано только то — перефразируя Сократа — что ничего доказано быть не может, то в частности социальные ориентиры, например вероисповедания, настаивая на своей единственности, хоть косвенно, но определенно указывают на свою ложность. Божья воля и есть истина. Идея объективной истины — как будто истина не в Боге, и Бог над нею не властен! С разумом возможно в этом мире лишь кое-что, а с Богом — все. Раз объективность не зависит от наших желаний, то ни в выводах, ни даже поисках нашего разума, в сомнениях, нет никакого своеволия — а значит нет и греха. То есть, как на святынях социума зиждется его нравственность, так обязан зиждиться на них и разум. Если вера, эта душа нравственности, и задействует наш мыслительный аппарат — то так, чтобы наши выводы были предопределены ее задачами; иначе получалось бы, что разум выдвигает нравственные требования к Богу! Ссылки на объективность, с которой мышление сталкивается даже на пути послушания, не принимаются — святыни выше разума, нравственность выше объективности. Автономия разума — гибель нравственности. То есть, разум естественно автономен, ничем не обязан социальным святыням, даже если с ними согласен и даже если отталкивается от них. Притом никакого греха в вольнодумии, ясно, разум не видит, ибо нравственные требования к тому, какие именно истины должны быть разумом найдены, бессмысленны; разум исходно допускает, может быть, и желаемое, но утверждает в итоге он лишь то, что само в себя заставляет верить. Нравственность не может учить и наставлять разум. Но вот разум — тот, как раз, может многому поучить нравственность, преобразовать ее из архаично-сакральной во вполне рациональную, объективную нравственность человечности. Как поступать, если не по священным прописям? Справедливость, сострадание — синонимы объективности. На что опереться моей нравственности, если проблема веры в чудеса аргументы на нашу веру? Я себе дороже всех, ты себе; проблема веры в чудеса аргументы как обойтись без общей картины мира, в которой бы я и ты связывались в одно целое? И что может связать многих в одно, если не всевидящая власть Бога? Должно верить и в бессмертие, — как в возможность божьей награды праведному и казни отщепенцу, чего мы на этой земле как будто не наблюдаем. Какое мне дело до ближнего? Хотя наша общая нравственность для меня окупается, но лично мне безнравственность еще выгодней. Нет уж, если есть расчет заботиться о ближнем — то только ради Бога, угодности ему. Вот вам и нужда в вере. А с развитием разума нравственность естественно гибнет. Одна важная для нас частность. Это сама объективность, и этика разума — объективность в практическом применении. К каким бы выводам о бессмертии, смысле жизни и т. Говорят, что жить хочет всякий, но что с того? Главное в этике не проблема веры в чудеса аргументы, что и верующий, и неверующий, иначе верующий — люди, а то проблема веры в чудеса аргументы, какие это люди; дело не в человеке, а только в Боге и в богоугодности. Главный и по сути единственный нравственный ориентир — Бог; ориентиры более конкретные — его святыни. Религиозность может быть и гуманна если Бог того захочетно не может быть гуманизмом. Вот и добродетель терпимости прямо предписывает не связывать этику с какой-либо идеологией верой или убеждениями личной метафизикой. Опора нравственности — на сей достовернейший объективный факт, остальное в ней — дело умственной и душевной работы. Тут разум предлагает всем признать лишь это этически очевидное и базовое, этот самый безусловный минимум, на котором могли бы сойтись все живущие без ущерба для своих убеждений, свободы совести; философия этого общего объективного минимума при свободе совести называется гуманизмом. Вообще — и о том уже говорилось — веротерпимая вера, по определению, не вера. Если внешнею силой одна религия и вынуждена признавать права другой на этом свете, то уж на том проблема веры в чудеса аргументы уготовала ей ад. Вообще, разум веротерпим уже потому, что в этом и состоит разум: проблема веры в чудеса аргументы веру от достоверности, держась лишь последней. И, если Бог достоверен и тем самым един для всех исповедующих его, то самое разумное для самих религий — сознать свое единство. Кстати, другие земные твари, образа божьего в себе не запечатлевшие, души не имеющие, лишены и такой возможности и потому своей собственной ценностью в мире не обладают. Сомнителен гуманизм и в отношении к неверующим, и к инаковерующим. Кстати, раз Бог не погнушался сотворить и такую тварь, к которой мы брезгуем даже прикасаться — то и вопрос о должном отношении человека ко всему одушевленному таким гуманизмом вполне мог бы решаться гуманно. Об отношении к неверующим или инаковерующим можно и не распространяться. Лишь проблема веры в чудеса аргументы бы гуманным! То есть на уровне практическом, общезначимом, все равно дело будет либо в гуманизме, либо в религиозности. Действительно, положиться на Бога в своем поведении по отношению к другим людям — значило бы своего бога им навязывать, так что и проблема веры в чудеса аргументы гуманисту, ища согласия, придется становиться на секулярную платформу разума. Гуманизм допускает веру как личное дело, а вера как долг — гуманизма уже не допускает. Счастье и достоинство в том, что я Богом не отвергнут. Что предосудительно для нижестоящего, то бывает можно стоящему выше, а всевышний прав во всем. Прав, когда казнит детей заодно с согрешившими родителями, и милостив, когда некоторых спасает. Пусть нам, своей твари, он будто бы заповедовал вести себя несколько иначе — и на то его воля. Выражение это не гиперболично, а недостаточно. Бог требует от человека всего, с ним счеты невозможны. Станет ли благодарить раба сего за то, что исполнил приказанное? Но есть и еще важный момент. Это ли не возвышает последнего из божьих рабов! Для них, видимо, их земной царь — как у коммунистов Ленин или Мао — весь бог. А с этим, чему и подчиняться человеку, как не собственной совести, которая — Бог? Не примиряются ли этим божественное принуждение и автономная этика разума? И притом стандарт божий будет подозрительно напоминать то, что по меркам человеческим давно отвергнуто как дикость. Что меж людей назовется угодливостью или насилием ведь мы друг другу не рабы — то Богу культ, а с его стороны — высшая справедливость. Совесть остается проблема веры в чудеса аргументы сама по себе, Бог — сам по себе. Бог-господин господь не может воплощать наш личный идеал добра, его собственный пример был бы для нас примером дурным — разуму приходится обходиться, в морали, без него. Человек и сам, подобно своему допотопному Богу, может разрушать города — как Содом и Гоморру, — но в лучшем случае это будет жестокой необходимостью, а не добрым делом. Война может быть и священной, да только — пропади она пропадом! Сила вообще не может отождествляться с добром. Высшее существо Бог само наделило нас рассудком и само определило его границы; за пределами этих границ — естественно, послушание. Разве нам не знакомы ситуации, когда послушание нам самим — поведение самое лучшее для некоторых других, менее разумных существ детей, например? Наша власть для них благодатна, и они ее должны любить даже тогда, когда приходится от нее проблема веры в чудеса аргументы терпеть. Моя собака, для которой я точно существо высшее, восполняет недостаток разумения послушанием, любит меня не обижаясь на то, что приходится иногда и бояться, — обожает. Аналогия напрашивается — но одинаково курьезная и ни к чему не обязывающая. Если б я воплощал для собаки не разум, а только силу — она была бы права, если б сбежала. И смогу ли я в такой степени поверить в собственное неразумие, чтобы заставить его говорить со мной на языке силы? Точнее было бы сказать — не сильный, а самонадеянный. Каким глупым надо быть, чтобы не видеть, как ты не защищен в этом мире! Не дает вера реальной защищенности — только лишь инфантильное право не задумываться. Так и на разум полагаются не потому, что он всесилен, а потому, что проблема веры в чудеса аргументы, именно, только разумно и самое разумное. Гуманизм, человечность — нравственность без веры, то есть без какого-либо основания. Вера, так сказать — человеческий духовный факт, и как таковая должна быть признана даже разумом. С развитием разума в человеке, необходимость в религиозной опоре нравственности отпадает, она получает опору более надежную — объективность, истину; а значит — отпадает и сильнейшая в вере нужда. Человечность обходится и без Бога что называется — гуманизм. Остались лишь нужды личная и теоретическая — потребность в метафизике. Но и сама теория говорит, что абсолютного значения никакая отдельная вера-метафизика иметь не может. Кое-как соображает и зверь, имеет, стало быть, какие-то начатки разума, который гуманисты проблема веры в чудеса аргументы спецификой человеческой природы, — но что знает зверь о высшем, о Боге? Именно следы отправляемых культов увы, человеческих жертвоприношений, но ведь для самого разума дело должно быть в принципе позволяют археологам проблема веры в чудеса аргументы кости человекоподобных от костей человека. Именно религия составляет отличительный признак человека, среди прочих земных тварей. Уж это — факт неоспоримый, и, ясно, не случайный. Начатки разума присутствуют уже в звере а начатки этих начатков — даже и в растении : ибо разум, в сущности — это обратная связь живого существа с объективностью. Эта связь отличает жизнь вообще. Вера сакрализует свои условные ориентиры для социума это — его ценности, или святыни ; призвание личности — иметь для себя святыни, идеалы, быть идеальной частью социального целого. Послушание норме, заповеди, данной нам истоком всего сакрального, Богом или тем паче самому Богу, если он вдруг выскажет свои требования напрямую — вот авторитарно-нормативная нравственность того этапа духовного развития человечества, который можно было бы назвать этапом религиозным. Заповеди — алгоритмы, формулы поведения. Кодекс нравственности — кодекс требуемых свыше общепринятостей. Дух этой нравственности — долг: вынужденность, послушание. Разум обращен к личности, а не к социуму — между ним и объективностью посредники немыслимы. Потому нравственность разума или человечность не сводит доброе поведение к благочестиво-послушному следованию обычаю всегда имеющему религиозный исток ; она движима личной совестью и озабочена лишь самим, реальным и понятным, добром проблема веры в чудеса аргументы, что помогло бы жить другому, и не за счет кого-то третьего; способствующим, в итоге, самой Жизни. Человечное поведение не знает алгоритмов, не описывается никакой заповеданной формулой, а выводит формулу доброго каждый раз заново. В каком-либо кодексе человечность, ясно, не нуждается. Дух этой нравственности-человечности — не долг, по сути, а проблема веры в чудеса аргументы объективность, понимание. Долг выше человека, выше он и гуманности, конечно, тоже. Что проблема веры в чудеса аргументы долга, то он — всего лишь то минимальное, однозначное и безусловное, чем мы обязаны ближнему, поскольку в силах таковое установить в свете очевидных разуму проблема веры в чудеса аргументы базовых ценностей жизни. Например, долг требует быть гуманным если не прямо гуманистом. Сила, ясно, — вне добра и зла; но высшая сила божья их определяет. Мы не можем учить Бога добру; добро — то, чего хочет Бог. Ведь к объективности моральных требований не выдвигают? Достигнутая истина — само по себе добро, и всякое практическое добро или зло — лишь то, что добро или зло поистине. Определять — истине, то есть суждению, а проблема веры в чудеса аргументы послушанию. К истине требований нет, зато к морали выдвигается требование объективной истинности. В том и вера, чтобы проблема веры в чудеса аргументы об истине полагать решенным. То есть вера — это правота a priori, разум же — поиск, сомнение a priori. В том и разум, чтобы вопрос об истине не полагать проблема веры в чудеса аргументы даже твердо установленное тем самым указывает на свои границы, за которыми — место истине более полной, еще неведомой. Духовность — самоотречение, степень причастности святому общепринятому. Это не о душе личнома о Духе общем. Духовность, другими словами — это степень нашей способности служить Богу, противопоставляемая нашей всегдашней природной готовности служить своей корысти, лично себе. Духовность — это вера. Возможно, это прозвучит странно, но, отсюда: духовность — это и объективность. Да, объективность в своем ценностном измерении — это способность руководствоваться чем-либо за пределами личной корысти, то есть служить истине, добру и красоте. Святыни суть нечто самоценное для нас, а не ценное для чего-то другого, то есть значит не средства к каким-то нашим целям, а сами, полагаемые перед нами верою, цели, которых мы не смеем судить. Те самые сакральные, идущие от Бога, необходимые душе ориентиры. Проблема веры в чудеса аргументы ценности — это самоценное для нас в мире, не могущее быть для нас средством, но только целью. Такое самоценное вне нас, или ценность, существует совершенно объективно: это — всякая жизнь, как и все, без чего жизнь обходиться не может. Полную объективность этих ценностей-целей сознает сумевшая преодолеть эгоцентризм рациональность, — разум. Проблема веры в чудеса аргументы, заметим: кто видит самое цель, об ориентирах уже не спрашивает. Бог — ориентир принудительный, его сила — его правда. Божьей волей прокладывается и русло бытия — традиция социума, обычай, этот привычный ориентир и продолжение культа. О традиционном не спрашивают, какой в нем смысл, это губит традицию даже в том проблема веры в чудеса аргументы, когда смысл находится. То есть все-таки Бог — в силе, но не во всякой, а в организующей и направляющей, — во власти. Или, можно сказать, его ориентиры — это смыслы и есть. Проблема веры в чудеса аргументы свой смысл и в традиции — смысл общего для всех правила, одно наличие которого уже благо — но и само такое правило, традиция, обязано быть хоть в малой степени разумным. Вера уже все знает, что ей нужно — Бог, как-то определенное сакральное, и есть ее высшая объективность. Папа может прийти к выводу, что католической вере разум не мешает и проблема веры в чудеса аргументы необходим, но как разуму прийти к выводу, что вера должна быть именно католической? А ведь вере не все равно, какую веру разуметь. Вера разум и простила бы, да разум — принципиально нераскаянный, своей вины даже не видит. Вся истина всегда остается выше, или, лучше сказать, объемнее разума, всегда остается не исчерпанной. Разуму и все равно и далеко не все равно, во что верить, то есть он будет спрашивать об этом у себя же, и доверять-то будет, только чтобы проверять; никак проблема веры в чудеса аргументы не отказаться от своей свободы и не покаяться — никак проблема веры в чудеса аргументы уверовать. Вера разум либо отталкивает, либо приручает. У веры — разум свой. Разум ушел от веры, вырос из нее. А можно сказать, он проблема веры в чудеса аргументы приручил. У разума — вера своя. Не может быть вера лишь стороной в тяжбе веры и разума, и ждать, пока обнаружится истина — что, спрашивается, ее обнаружит? Но это сторона заинтересованная, — где же тогда его объективность?. У веры своя собственная, не обсуждаемая святая истина, вера — истина и есть; и как может вера с разумом о чем-то спорить, когда она и призвана разум направлять! Так вы на стороне веры или на стороне разума? Разум — не сторона в этом судебном проблема веры в чудеса аргументы, а сам суд. Если вы собрались быть просто объективным в споре веры и разума — вы, тем самым, уже представляете разум, ибо объективность, в принципе допускающая любой исход тяжбы, это разум и есть. Быть объективным — значит ничего a priori не отрицать и не утверждать, тогда как вера именно утверждает именно a priori. И разум, суд, как только возник, и может даже отнюдь того не желая, победил веру, — ведь в принципе против объективного суда может быть только неправота. Так что значит для веры — истина? Вера, в конце концов — или в начале начал, глубине глубин — это вера в силу. Эта сила определяет добро, она же определяет истину. Ницше нисходит к древнейшим пластам религиозности, — потому, кстати, и не прекращается роман с ним религиозной философии. Так вот, силе — невидимой, но более чем реальной, мы обязаны всем, даже разумом, которому она непостижима; и лишь в ее благосклонности, как бы вообще жестока она ни была, вся наша надежда. В начале сакральная, потом разделившаяся на чистую и нечистую, святую и сатанинскую, истина веры — созидающая свои мифы сила. Так есть ли у разума Бог? Ну, то есть, такая предельно общая гипотеза, практический ориентир, без которого он не может обходиться, на который — полагается?. В некую объективность смысла. Можно сказать: Бог есть, но вера его проблема веры в чудеса аргументы В вере человек обретает Бога, а в разуме Бога нет, его случайные частные истины ничего не говорят о главном. Религиозная традиция как повиновение высшей воле для человека благодатна — хотя бы одним тем, что дает ему мораль, — и другого оправдания не требует. Как, собственно, не нуждается в оправдании — сила. Говоря образно — у веры Бог искусственный, слепленный из случайного материала нашими инстинктами и страстями, а у разума он настоящий. Потому вера вынуждена прятать свой произвол за традицией, а разум бесстрашно обращен вперед, в неведомое; вера требует повиновения, с разумом соглашаешься, во что бы ни верил; у веры мораль условная, у разума — истинная. Сила, конечно, проявляется не иначе как в действии. Оскорбляет Бога, не верит в него тот, кто не верит в его деятельное произволение. Когда же грядет пора и совсем позабудут Бога проблема веры в чудеса аргументы многие — он напомнит о себе самым убедительным образом: свершится апокалипсис. Истина не проблема веры в чудеса аргументы в мире, как один из агентов среди других, — что может противостоять проблема веры в чудеса аргументы Но если непременно желать видеть Бога действующим, что ж, сочтем Богом — рассыпанный искрами в людях и рассеивающий мрак неосознанности разум. Итак, если коротко, различие в следующем. Вера, или опора на сакральное — до-разумный, по-своему произвольный способ полагания ориентиров пробудившемуся сознанию: именно, послушание неким коллективным представлениям, вопрос о фактических и логических основаниях которых либо не встает, либо исключает неблагоприятный для этих представлений ответ, либо ощущается как крамольный. Тогда как разум, или опора на естественное — оставаясь в каждом из нас свободным в выборе точек зрения то проблема веры в чудеса аргументы уже не в полном смысле ориентиров, которые проблема веры в чудеса аргументы не выбираютопирается в конечном итоге лишь на находимое им самим достоверное, неподатливую объективность фактов и логики. Однако неправильно было бы считать, что тем примиряются вера в своем традиционном смысле и разум в своем собственном смысле для веры это значило бы, что она признает независимость разума — что недопустимо; для разума это значило бы, что принятое в традиции он признает достоверным объективно — что немыслимо. Для веры истина — в ее проблема веры в чудеса аргументы, в ней самой, для разума истина — в достоверности, в объективном. Разум — не отрицание, а суд, — но так уж устроена вера, что судить о ее достоверности уже значит ее отрицать. По-настоящему, разум несовместим не с идеей Бога конечно, только такой, что сама проблема веры в чудеса аргументы бы с ним совместима — он несовместим с идеей несудимой святой, религиозной веры. Если же всякий разговор о Боге считать религиозным, тогда всякая наличная религия — изжитая разумом религиозная архаика. ПРОЕКТЫ Делитесь и размножайте: Copyright©1998-2015 Атеистический сайт. Материалы разрешены к свободному копированию и распространению.


Коментарии:

    Единственное пока, чем можно здесь возразить на это не в религиозном, а именно опытном смысле, что научный опыт имеет более сложную структуру и более индифферентный по отношению к Откровению или откровениям характер. В этих религиях все конфессии рассматриваются как сущностно единые, и почва для религиозных конфликтов отсутствует по крайней мере, теоретически.





© 2003-2016 cpb-mediko.ru